Версия для слабовидящих

Вход в систему

 

Станислав Сенькин

Небо На Крестах

Небо На Крестах
Станислав Сенькин -Рубанский

Теперь не тленно твое имя...
И ты идешь через пески
Где в центре города пустыня
Хоронит ржавые ларьки...

И не умолкнет твое слово...
Ты жил всю жизнь не знаю где...
Теперь шагаешь за святого
С терновой шапкой по воде...

На каждый шепот твой, я эхо...
Я стал сильней, чем ураган...
Был твой последним смех из смеха,
Что мир когда-то содрогал...

К тебе идут на встречу горы,
Рожая полчища мышей...
Пусть пахнет кровь твоя Кагором,
Ладони сдобой лавашей...

Я встал на жалкие колени,
Склонил убогое чело...
И среди высохших растений
Ты дал мне быть большой пчелой...

И от твоей незримой власти,
Я предан был всегда отцу...
И с черной горечью до сласти
Таскал цветочную пыльцу...

Так сотни лет прошло в рутине,

Медведица

Медведица

Станислав Сенькин -Рубанский

В лесной глуши, где ели ворожат,
Где человека не было в помине,
Водила двух косматых медвежат
Медведица к оборванной осине.

Там им звенел пронзительно ручей,
Что их поил водой хрустальной свежей.
И был тот край воистину ничей,
Точнее был воистину медвежий.

Здесь в ельниках прохладно в знойный день.
В покое райском горе не мерещиться.
Но промелькнула, показалась тень,
И напряглась взволновано медведица.

Вокруг цветы и пчелы дребезжат,
А небо, словно Божия Лощина.
Но все же своих сладких медвежат
Медведица к берлоге притащила.

И ночью ей все слышались шаги,
Когда роса блестит на паутине.
Когда луна шептала ей: «Беги!»
Венец, вплетая в маковку осине.

Когда ручей смеялся, как чудной,

Март

Март из скомканных бумажек,
Как стихи из старых книжек.
Мятый и прилично влажный
Снег бельем исподним выжат.
На заборах и балконах,
Как пакеты целлюлозы.
Март чужой и март знакомый.
Серый Стих за Белой прозой.
На песке и тротуарах
Лужи, копоть, серпантины.
Март сердечный и коварный.
Март развратный и невинный.
Я, как скомканный листочек.
В марте брошен из кармана.
Я стихи размытых строчек,
Я чернилами обманут…

Аист

На столбе телеграфном
Жил аист вчера.
Он восходы любил,
Он любил вечера…
Хорошо здесь гостить
В нашем ветхом Раю.
На столбе телеграфном,
На неба краю.
Может он и тебя
Приносил малышом?
Очень маленький аист
Жил в мире большом…
А чего тут не жить?
Колосятся поля,
Только чаще не рожь,
А в репее земля.
Воробьи под столбом,
Будто россыпь камней.
Аист слишком красив,
Аист галок умней.
Подлатает гнездо,
Заплетет в него прут.
И не думает даже,
Как аисты мрут…
Да зачем умирать
В этом ветхом селе.
Грустно звезды горят,
А ему веселей…
Поржавеет листва,

Аусвайс на Небеса

Такое чувство – быть беде!.
Сияют звезды на воде.
И снова жирная луна
Льет масло массового сна.
Прохожих редкие шаги…
Фонарный свет пускал круги.
Из непроглядной темноты
Дворы оплакали коты.

Я загадаю на беду,
Увидев падшую звезду.
Текут с подушек сны медком.
Отвергли звезды неба ком.
В подъезде пахнет огурцом…
Там бесы с ангельским лицом
Порой пьют даже до утра
Портвейн ноль семь «Три Топора».

Обычный город: грязь и лоск.
Гламурных тел пахучий воск.

Она, как муза навестит,
Она не любит, больше льстит.
Вновь отключает телефон…
Всю ночь качается плафон.

Душица

И мне проходит время завершиться,
Вином вчерашним, дождиком, кино.
Душа, а может все-таки душица
Живет во мне, как крыса альбинос.

Немного пряной стала, горьковатой.
Забыла всех, но помнила стихи.
Моя прописка грезит крайней хатой,
У речки Лета сельской Чепухи…

Где слышен лист, упавший с тонкой ветки,
Где рожь бежит от зова ветерка.
Где клены, будто черные креветки
Запутались усами в облаках.

Где не приносят писем почтальоны,
Где тропы замотались в колтуны.
Растет душица в мякише зеленом
Груди моей, на почве тишины.

Вновь обливали подорожник росы,
Закат пустил кровавую струю.
И отзвенели ласковые косы,

Стонут Ведра

Радостные песни льются из ведра,
Говорила роща о низком.
Ева из ребра, Ева из ребра…
Но Адольф скорей из мениска.

Был и Бабий Яр, был и Бор Мясной.
Кибальчиш и много кликушек.
Небо под тобой, небо над сосной…
Небо в окнах низких избушек.

И причем Адольф, Ева и война,
Песни и какие-то ребра?
Жизнь кипит, как щи в яме чугуна…
О живой воде стонут ведра.
 

Человек

День прожит не напрасно,
Ночь травит небеса.
И лампа не погасла,
Как вера в чудеса.

Скрипучей половицей
Вновь выдает свой шаг.
Идет, как снег, струится,
Он в дом твой не спеша.

Как перекати – поле
Луна кружит Бостон.
Когда Лукойе Оле
Десятый видит сон.

Ночные мыши сохнут
Бельем на бечеве.
Живые скоро сдохнут,
А мертвый жив в траве.

И стоит оглянутся,
Ты братец на мели.
Нельзя тебе вернутся,
Назад из-под земли.

Нельзя быть вечно рядом,
На то и плоть гнилА.
А душу синим ядом
Надежда обожгла.

Правописанье века
Ошибками грешит.

Заветное Поместье

Чу! И осыпалось созвездье…
Прогоркло небо в муть свинца.
И на «Заветное Поместье»,
Осела лунная пыльца.

Столетний лес берез с ольшиной,
Укрыл заветный уголок.
Где скромный храм своей вершиной
Уткнул в истоки хохолок.

Я там ходил, баюкал чащи,
Махал мне папоротник вслед.
И этот мир был настоящий
Сто лет назад, назад сто лет…

Лугов не стало васильковых.
Корявый лес царит кругом.
От переливов родниковых,
Остался шепот о другом.

Остался призрак жизни прошлой:
Фонтан засохший, рот ворот.
И современною подошвой
Затоптан след былых широт.

Столетья медленные мчатся,

Лирический Герой

Ах, как мне дорог стих еще сырой,
На штампах язв он выдался попсовый…
Какой смешной лирический герой:
Закрыл себя на грубые засовы!

Уже свистали раки на горе
И четверговый дождь стучал копытцем.
.А мой герой очнулся на заре
И захотел, как водится напиться…

Порвав папирус местных подстатей
Вновь сделал самокруточку умело.
Он не читал последних новостей,
Спасая душу, исковеркал тело.

Какой смешной лирический поэт!
Не стирана с рождения рубаха.
Не пушкинский,( чего там), силуэт…
И не того поэзия размаха.

Но он подпортил желтые поля
Карикатурой лиц оригинала.
Собаки лают – вертится земля!

Кривотолки

Не всякий возраст переходный…
Ломает голос и певца.
Стучит водой водопроводной
Мой век на кухне без конца.

Я слышу плеск лесных ладоней,
Я слышу, падает листок.
И, как бежит по медной кроне
Убивший нас электроток.

Уйти хочу, но сам не в силах…
Пишу о радости тоски.
Гудят, ворочаясь в могилах
Былые предки от строки.

Я слышу скрип: проходят зимы
Оставив след на целике.
Так догорают херувимы
На керосина огоньке.

И только дым, и только память…
Да, запах ладана чудной.
Хочу своими же руками
Себя зарыть под тишиной.

Хочу не слышать голос мамки,
Что не дает уснуть всегда.

Наша Гроза

Мертвая пчелка, лист со слезою:
День без особых прикрас.
Пахнет прошедшей летней грозою
И чем-то гадким от нас.

Мы хохотали, разбив на осколки
Луж зеркала под ногой.
Ты была в мокрой белой футболке….
Лучше б ты была нагой.

Нас многотравье губило свободой,
Маковый ветер сластил.
Я не снимал тебе звезд с небосвода,
Я многозначно курил.

Случай обычный - без всякой помолвки,
Наша гремела гроза…
Ты была в мокрой белой футболке,
На мокром месте глаза.

После с тобой у ручья мы сидели,
В нем омывая ступни.
Горькая правда медовой недели,
Грешные юные дни…